Тридцать лет – период полураспада не только некоторых химических элементов. Тридцать лет – время, когда тайное становится явным, когда можно сказать то, что раньше попадало под подписку о неразглашении.
В трагедии Чернобыля белых пятен тоже немало. И в том, что они исчезают, что мы больше узнаем о мужестве и героизме одних, безответственности и трусости других, немалая заслуга Николая Карпана, инженера-физика, который с 1979-го работал на ЧАЭС старшим инженером, заместителем начальника ядерно-физической лаборатории, заместителем главного инженера по науке и ядерной безопасности, автора книг «Чернобыль. Месть мирного атома» и «От Чернобыля до Фукусимы».
Николай Карпан в своих книгах рассказал, что катастрофа сродни чернобыльской могла случиться на любой атомной станции, эксплуатирующей подобный тип реактора – РБМК. На их несовершенство, опасность и непредсказуемость поступало немало нареканий от эксплуатационщиков, специалистов, отвечающих за безопасность ядерных объектов. За пять месяцев до аварии инспектор по ядерной безопасности Курской АЭС Александр Ядрихинский направил докладную записку в Госатомнадзор СССР с требованием остановить эксплуатацию всех реакторов типа РБМК из-за серьезных нарушений норм безопасности. Самыми проблемными были названы система аварийной защиты и ядерноопасные режимы, которые были не просчитаны заранее. Они в конце концов и привели к Чернобылю.
Для подавляющего большинства жителей страны стали открытием слова Николая Карпана и о том, что после ночного взрыва все самое страшное еще не случилось. Ночью двадцать шестого раздаются два подряд взрыва. Из активной зоны реактора выбрасывается топливо вместе с начинкой. Для того чтобы снесло верхнюю крышку, достаточно разрыва двух каналов. А там разорвались все. Температура во время реакции создается огромная, давление – сотни атмосфер. Из-за этого топливо, графит, элементы стержней и кассет превратились в плазму. Произошло также моментальное испарение воды в каналах, и к первому взрыву добавился еще паровой. В итоге топливо, примерно 10 процентов, или 18–20 тонн, графит, элементы стержней и кассет мгновенно превратились в плазму, еще около 30 процентов – в тончайшую, в доли микрона пыль. Очень много плазмы выбросило на высоту до десяти километров, она моментально стала распространяться на огромной территории – вот почему уже утром тревогу забили во многих странах Европы.
Ядерное топливо, которое оказалось в пределах центрального зала, было отравлено продуктами горения. Это так называемая йодная яма, в которой цепная реакция замедляется. Атомщики в таких случаях говорят: реактор отравился. Ужас положения был в том, что для критической массы, при которой возникает самопроизвольная цепная реакция, достаточно всего 22 топливных сборок, а в реактор их было загружено 1691!
И они пошли. Если до 19–20 часов все на станции было более-менее спокойно – очаги пожаров на кровлях потушены, непрерывно подавалась вода в разрушенный реактор, хотя этого уже можно было и не делать, то потом начался ад. Столбы пламени, да еще подсвеченные ионизирующим излучением, – это было жутко. Вначале верхняя часть блока изнутри освещалась рубиновым светом, а потом вспышки света и пламени ослепительно-белого цвета, который бывает только при горении урана, стали бить с неравными промежутками на высоту до ста пятидесяти. Пожар был настолько мощным, что потушить его человеческими силами было нельзя. Да никто и не пытался: пожарных на станции уже не было.
Закончилось все это 27 апреля утром. К этому времени на порядок возросли уровни поверхностного загрязнения – там, где фиксировали 50, после пожара было уже 500 рентген. Очень серьезные значения доз стали фиксироваться в городе Припять, что и послужило причиной немедленной эвакуации его жителей. Всего в атмосферу ушли, а потом осели на землю миллиарды кюри радиоактивности.
Остановить неуправляемую цепную реакцию, а значит, не допустить и всего остального можно было, подав в область реактора растворенную в воде хотя бы тонну борной кислоты – бор хороший поглотитель нейтронов. Руководство станции было об этом проинформировано своевременно. Но бор из Москвы был отправлен не самолетом, а наземным транспортом, и, когда прибыл, был уже никому не нужен…
Подготовила Анна Булавко
